– Вы говорите об этом? – спрашиваю я снова и снова у каждого из своих клиентов, когда речь заходит об их потерях. Когда речь заходит о потерях, которые есть с кем разделить – о смерти матери или ребенка, совместно пережитой аварии, разводе родителей в семье, где несколько детей…

Они не говорят.

Со мной – да, говорят. С избранными друзьями иногда говорят тоже. Но не с близкими, вернее, не с теми, кого принято считать близкими – не с мужем, не с отцом, не с сестрой. С ними – никогда, ни за что, ни слова о потере. Об общей потере.

– С ним правда интересно, он много может рассказать об искусстве, и о фотографии… Только это не то, о чем я хотела бы с ним говорить.

– А о чем ты хотела бы?

– О том, что он чувствует, и о том, что я чувствую. Я потеряла маму, он потерял жену. Это изменило нас. Но мы не говорим об этом. Мы вообще о маме не говорим.

Заговор молчания длится годами, а то и десятилетиями. Люди боятся заговорить друг с другом, потому что боятся боли, которая всколыхнется и выльется наружу. Люди боятся задеть чувства другого и боятся своих чувств. Люди играют в страусов – пока мы не даем боли имя, пока мы не называем ее вслух, пока мы молчим о ней, ее не существует.

Если бы это правда было так!..

– Он так плакал, когда собака умерла! Я и сама еле держалась, она же как член семьи была, как еще один ребенок! Потом перестал, но я же вижу, все равно помнит. Я убрала фотографии с ней, поводок спрятала, миску, игрушки – все. Если заговаривает о ней – отвлекаю на другую тему сразу. Не хочу, чтобы он снова плакал. Пройдет время – забудет, и хорошо.

В этом есть что-то парадоксально нелогичное – самые близкие становятся самыми далекими в общем горе. Да, именно в тот момент, когда так нужна поддержка, мы не можем получить ее от тех, от кого, казалось бы, она должна прийти!

Мы не хотим ранить чувства тех, кого любим – это так. Но причина молчания не только в этом.

Заговорить о своей боли значит показать свою уязвимость. Заговорить о своей боли с тем, у кого общая с тобой боль – значит погрузиться в его уязвимость тоже. В этом страшно утонуть, ведь там больше никого нет. Нет сильной фигуры, которая, как мама в детстве, придет и возьмет на ручки, если лишь испуганные дети, плачущие в обнимку, одинокие дети, у которых нет никого, кроме друг друга, и кроме друг друга им не за кого держаться.

Иногда нам так хочется быть сильными друг для друга!

Но глядя на сильного другого и ощущая всю меру своей боли, нам становится страшно. А вдруг он не чувствует так, как я? Может, ему правда все равно? Он держится, он, похоже, справляется, ой, он уже смеется! Он железный? Что с ним? Как он может не переживать? Как он может не переживать, когда мне так плохо? – Удивительно то, что так друг о друге может думать каждый, совершенно не замечая, что и сам не показывает своих переживаний и выглядит со стороны, да-да, таким же железным человеком.

– Ты говорила с кем-нибудь о том, как тебе было больно, когда мамы не стало?

– Нет. Никто не поймет меня, у всех ребят есть мамы.

– У меня нет мамы. И таких людей больше, чем тебе кажется. Знаешь кого-нибудь еще?

– (думает) Моя сестра? Я никогда не думала с ней поговорить… Она как будто не понимает, что случилось! Она даже не плачет!

– А ты плачешь?

– Нет… Чтобы она не плакала…

Горе разъединяет, пока мы сопротивляемся ему. И сближает, когда мы идем в него, взявшись за руки.

Если перестать бояться и протянуть руку другому, он протянет руку в ответ. И окажется, что ему больно так же, как тебе. И окажется, что он живой человек, такой же, как ты. И вы сможете идти дальше вместе.